esselt: (котенок у окна)
[personal profile] esselt
замечательно написал Игорь Моисеевич Клямкин.
перепост из фейсбука https://www.facebook.com/igor.klymakin/posts/846780325442430

ОБ АФАНАСЬЕВЕ

Мы не были с Юрием Николаевичем друзьями. Но более четверти века были знакомы, обращались друг к другу на «ты», часто общались в разных аудиториях и приватно, бывало, что в согласии, бывало – что нет, однажды мне довелось даже резко отвечать ему печатным текстом, а теперь его не стало, и у меня потребность сказать о том, каким его, как поздне- и постсоветского общественного деятеля, буду помнить.

Это был редкостно не клановый человек на государственных должностях (ректора Историко-архивного института, а потом РГГУ). Поэтому не стал он своим ни для горбачевской команды, ни для ельцинско-гайдаровской, не говоря уже о командах времен последующих. И еще никогда не замечал, чтобы он робел перед большинством – не только «агрессивно-послушным».

В 1988-м он, как ответственный редактор, составил сборник «Иного не дано», но в горбачевском ЦК КПСС, где в издании книги были заинтересованы, категорически настаивали на изъятии из рукописи памфлета Григория Водолазова об академике Федосееве – члене ЦК и главном начальнике советской общественной науки. В ответ услышали: «Или книга выйдет целиком, или не выйдет вообще. Это согласовано со всеми авторами». Как известно, вышла: в то время для одоления официозно-кланового принципа отношений уже достаточно было перед ним не гнуться, но это по-прежнему мало кому было дано.

А вот как Юрий Николаевич реагировал на мнение большинства (не в чужой, а в своей среде), когда считал его не правым.

В январе 1991-го общественный совет при «Московских новостях», в котором Егор Яковлев собрал почти весь перестроечный интеллигентский бомонд, в ответ на кровавые события в Вильнюсе подготовил для опубликования коллективное письмо с протестом против насилия и жесткой критикой Кремля. Все его подписали (я тоже), кроме Афанасьева. Его не устроила фраза, призывавшая литовское демократическое движение действовать совместно с российским и общесоюзным. Не нужна, мол, литовцам никакая «общесоюзность» - ни коммунистическая, ни антикоммунистическая, а потому не будем хотя бы им своими имперскими советами мешать, если не можем помочь. Однако несколько человек за фразу держались, они были за демократию, но против сепаратизма, и письмо было напечатано без подписи Юрия Николаевича.

И еще помню, как мы с ним впервые пересеклись в ЦДЛ, где при большом стечении публики обсуждалась моя новомировская статья про «дорогу к храму». Меня там крепко били и за «народные корни сталинизма», и за «интеллигентское оправдание тирана». Бил Олесь Адамович, бил Юрий Карякин, бил Борис Можаев. Зал дружно аплодировал. А Юрий Николаевич сказал им, что желание понять причины исторического злодеяния его не оправдывает и вину со злодеев не снимает, но отыскивание этих причин только в самих злодеях понимания не добавляет. Ему тоже аплодировали, а после этого обсуждение пошло спокойнее и, как мне показалось, стало содержательнее.

В этой невключаемости в клановые сети и независимости от мнения любого большинства не улавливалось ничего эпатажного. Улавливалось органическое прислушивание к себе, к тому убеждению, которое на данный момент сложилось и субъективно воспринималось единственно верным. И даже когда оно смыкалось – например, в критике реформ 90-х - с мнением большинства, в том числе, и воспрявшего «агрессивно-послушного», это не замечалось, потому что всегда было направлено и против «агрессивно-послушных», и им никогда не приходило в голову искать в Афанасьеве единомышленника.

Не пришло им это в голову и в последние годы, когда Юрий Николаевич стал размышлять о перестройке и своей в ней роли, испытывая все больший дискомфорт от того, что его имя и известность пристегнуты именно к тому периоду. Когда стал публично высказываться о том, что люди, делавшие перестройку, включая и его, не понимали, что делали, не знали, что нужно делать, и не думали о том, что из всего этого должно и может получиться. Новая генерация «агрессивно-послушных», говоря то же самое, не находила в нем единомышленника, потому что не их правоту утверждал он задним числом, а описывал самообман и драму тех, кто выставлял против них идею иного, не имея конкретного представления ни об этом ином, ни о средствах, необходимых для продвижения к нему.

Афанасьев был политическим романтиком, востребованным романтическим временем, а когда это время кончилось, в политике, где утверждалась новая клановость, ему стало делать нечего, и он добровольно сдал свой депутатский мандат. Однако в конце жизни вспомнил все же перестроечную эпоху, так высоко его вознесшую, но не с ностальгией, а в порядке самокритики и в поучение тем, кто когда-нибудь вновь начнет что-то в России радикально менять, при почти утраченной собственной вере в возможность таких перемен. У политических романтиков такое бывает. Но я вот думаю, что и РГГУ в его первоначальном виде мог создать только романтик. Тот самый РГГУ, за который Юрия Николаевича так горячо и искренне благодарят в эти дни там работающие или учившиеся независимо от того, как относились к его убеждениям и его личности.

Так что ты сделал свое дело, Юра, показав наглядно, что идеализм может быть практичным и продуктиым. Забудут люди про межрегиональную группу, забудут, наверное, про «агрессивно-послушное большинство», которое в день твоей смерти снова было у всех на слуху, а про основателя РГГУ не забудут. Как про автора воплощенной, но, увы, не застрахованной от последующей порчи идеи. Сам автор считал, что порчи неостановимой и необратимой. Но верить в это почему-то не хочется.

Profile

esselt: (Default)
esselt

February 2016

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
2829     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 03:24 pm
Powered by Dreamwidth Studios